Практическая магия Данилы Меньшикова

Сергей Самойленко, журнал "Современный интерьер. Сибирь"

Есть такое расхожее выражение — «волшебник кисти». Обычно так говорят, когда хотят сделать комплимент художнику, работающему в сугубо реалистической манере. Способному нарисовать, допустим, муху — да так убедительно, что ее хочется прихлопнуть. В этом смысле художник Данила Меньшиков никакой не «волшебник кисти», то есть не реалист в обычном смысле слова. У многочисленных девушек на его картинах вытянуты по-жирафьи шеи, на дамских шляпках громоздятся настоящие средневековые замки, фигуры и предметы деформированы, а на многих работах в столпотворении красок и линий вообще никакой реальности не углядишь. Тем не менее эти работы к волшебству имеют самое прямое отношение — в них есть ощущение тайны и чуда, какой-то другой, волшебной реальности. Почерк настоящего художника индивидуален, узнается с первого взгляда. У каждого большого мастера есть к тому же какая¬нибудь только ему присущая, как это говорится сейчас, «фишка» — у Модильяни, например, на портретах вытянуты лица, у Ван Гога — закручиваются как смерч кипарисы. У Меньшикова — его девушки с неимоверно длинными шеями. Когда я их увидел, мне показалось, что они меня гипнотизируют почти по¬змеиному. Как удав кролика. Но ощутил, что при такой несоразмерной длине шеи они не то что не уродливы, а наоборот — очаровательны и грациозны. При том, что большинство дамочек красавицами не назовешь.
Я как-то спросил у Данилы, как он придумал своих «меньшиковских барышень». Он, покуривая трубку, привел в пример Эль Греко, который, как и многие другие впрочем, деформировал тела на своих картинах — а получалось куда как органично. Вот и с шеями, дескать, то же самое. Попробуйте представить тех же дам с укороченными раза в два шеями — получите самых настоящих уродок.

Пример Эль Греко не случаен. Данила знает и любит старых (и не только старых) европейских мастеров. Из самых любимых он называет еще Веласкеса, Гойю, Брейгеля (почти сплошные испанцы). Иногда он цитирует кого-нибудь из них буквально одним мазком, одной линией. Иногда цветом — например, голубой или розовый колорит некоторых его работ, мне кажется, отсылает к соответствующим периодам еще одного великого испанца. К слову, с Испанией у него особые отношения — говорить о ней он может бесконечно, а его испанские работы пламенеют такими ослепительными желтыми и красными красками, каких у нас здесь никогда не увидишь. Известное дело: кровь и песок, арена и мулета.

Вернемся к цитированию — оно никогда не превращается у Данилы в кроссворд, в тестирование зрителя на предмет знания истории искусства, в таблицу проверки зрения. Цитата для него та ниточка, которой сегодняшний день связан с историей и культурой. При всей современности его видения и — как бы лучше сказать — технологических приемов, он очень остро чувствует время, его протяженность, историю. Положим, он показывает подаренные другом¬геологом окаменевшие ракушки¬аммониты, и говорит: «Представляешь, им 230 миллионов лет. Когда начинаешь это осознавать, сдвигает «крышу». Из этих аммонитов и «раскрутился» его цикл «Размышление о раковине».

У него есть удивительная серия с бабочками — их крылья монументальны, как скрижали, они покрыты шрамами и царапинами, будто эти чешуекрылые залетели к нам как минимум из палеолита. При таком обостренном чувстве истории Данила — что понятно — в свое время отдал дань популярной сегодня этнографической архаике, которой в сибирском искусстве с избытком (шаманизм, бубны и прочий архетипический реквизит). Но сегодня ничего такого в его работах практически нет.

Зато есть то, что можно назвать практической магией. Данила имеет дар преображать и делать чудесными самые обыкновенные вещи: чайник, курительную трубку, кофемолку, ножницы. Рассматривая альбом, который он выпустил к своему 50-летию, 80 избранных работ на отдельных листах (малая часть из написанного им), я в очередной раз поймал себя на мысли, насколько его дар светел и — как бы точнее сказать — оптимистичен (чуть не сказал «позитивен»). Он видит чудесное в повседневном — и учит этому видению зрителя. Если искать аналогии с литературой, то ближе всего его работам будет так называемый магический реализм — Маркес, Павич, Фаулз. Конечно, Борхес. Возможно — Кастанеда. Все его персонажи — из тех краев: короли, королевы, гадалки, волхвы, арлекины и путешественники.

Но возможен и другой литературный ряд — Жюль Верн, Стивенсон, корабли, пираты, сокровища, путешествия. Сказки, наконец. Очень правильные книжки читал в детстве Данила Меньшиков. Ветер в парусах. Дальние страны. Тем более что и на самом деле была яхта, построенная с братом в юности, были занятия в яхт¬клубе. И вот оттуда¬то (из детства) у Меньшикова на картинах алые паруса и Атлантида, таинственные острова и галеоны. Да и сам он — с бородой и трубкой в зубах — похож на морского волка. Из детства у Меньшикова и его анималистика — почти мультипликационно¬симпатичные звери и птицы. Их не так много — и об этом можно только жалеть. По его «Вороне» или «Слону» понятно, какой у него резерв нерастраченного юмора. Он мог бы выбрать карьеру карикатуриста — легко — с его универсальным образованием и талантом рисовальщика и книжного графика.
Данила выбирает другой путь. Не так часто в последнее время выставляется — к своему «полтиннику» не стал даже делать «персоналку». Часто и подолгу живет в деревне. Цикл «Деревенский синдром» — оттуда. Несколько картин «одеты» в багеты, изготовленные из старых, серых от времени досок. Ощущение это сочетание дает совершенно удивительное — силы и простоты. Мудрости. В альбоме есть репродукция картины «Ябеда» — торчащий в щели между алыми досками забора нос ябедника. Работа — увы — уже во Франции, но и по репродукции можно оценить, как в ней сошлись уроки старых мастеров (персонаж совершенно брейгелевско-босховский) с современностью, Европа с российской деревней, а фантастика — с реализмом. Это ли, в самом деле, не практическая магия.

Журнал «Современный интерьер. Сибирь»

Комментарии запрещены.