Ракушечная спираль времен

Софья Гольдберг, автор «Эксперт Сибирь», «Эксперт Урал»

Известный сибирский художник Данила Меньшиков проникается философией времени, справляется с кризисом выставочных пространств Новосибирска и мечтает иллюстрировать Борхеса.
Мне этот процесс даже приятен: картинка отошла от меня и отправилась жить дальше, уже своей жизнью, причем, как правило, она живет у тех людей, которым нравится, — после короткого раздумья отвечает Данила Меньшиков на мой вопрос, не тяжело ли ему отдавать свои картины. — Пожалуй, нет такой особенной работы, которую я бы ни за что не отдал. Ведь я как пацан, — шутит Данила, — считаю, что самая лучшая, самая главная моя картина еще впереди, и к ней-то я стремлюсь.
А между тем за четверть века выставочной деятельности работы известнейшего сибирского художника, которые он скромно называет картинками, разлетелись по всему миру, попав в частные коллекции Японии, США, Европы… Этот харизматичный человек и живописец, во внешности которого есть нечто пиратское — борода, бритая голова, знаменитая курительная трубка и серьга в ухе — вообще непривычно для своих творческих масштабов скромен. Популярность Меньшикова уже давно шагнула за пределы России. Его эстетической манере, которую ни с чем не спутать, и изобретенной авторской технике нет стилевых аналогов в Новосибирске, его картины, кажется, скоро перестанут умещаться в мастерской, где, по его собственному признанию, лежат еще килограммы эскизов, а в ответ на мои расспросы о губернаторской премии, на которую в этом году он выдвинут за выставочную деятельность, Данила ограничивается лишь лаконичной репликой: «Ну вроде выдвинули, да…» Принято считать, что Меньшиков — самый продаваемый новосибирский художник, но даже вполне очевидный факт своей востребованности он ставит под сомнение — к городской художественной среде относится с нескрываемым недоумением:
— Это больше легенда, которая ходит вокруг меня, а я, честно говоря, не чувствую себя востребованным. И этого города не понимаю — чем дальше, тем больше. При таком колоссальном, взрывном росте, строительстве жилья, офисов, банков, востребованность художников должна быть просто потрясающей. Но нет пророка в своем отечестве — таков уж русский менталитет. Мои картинки намного лучше продаются не в Новосибирске: их покупают Томский, Кемеровский, Омский музеи, приобретают в Москве и Испании, но меньше всего — в Новосибирске, — разводит руками Меньшиков.
— А вам не тесно в новосибирском выставочном пространстве, ведь его в городе минимум, не считая некоторых частных инициатив, которые нельзя назвать полноценными площадками для экспозиций?— все-таки касаюсь темы, больной для многих крупных художников Новосибирска, работающих продуктивно и стремящихся свои работы экспонировать.
— Для меня этот вопрос весьма печальный. Количество выставочных площадок — это просто слезы, так нельзя. Я о том и говорю: художественная жизнь города, который громко именует себя столицей Сибири, очень скудна и невероятно тяжела. Даже в Омске, Красноярске, Томске, Иркутске отношение к художникам, мне кажется, лучше. А при гигантских масштабах нашего мегаполиса местное отделение Союза художников по-прежнему объединяет около ста человек, как 30–40 лет назад. Сто человек на такой город! — досадует мой собеседник. — Понимаете, по многим причинам молодежь не идет в профессию: средний возраст членов Союза — лет 60, а это же ужасно, это вымирание. Я считаю, что в этом как раз и заключается отношение власти к культуре, к художникам в частности. Конечно, мне тесно, но я человек подвижный и мне удается делать выставки по Сибири: в Красноярске, Омске, Томске, а также и в Москве с Питером. Вот в августе меня приглашают в Санкт-Петербург — в рамках большого международного фестиваля, куда съезжаются люди из Северной Европы, будет моя персональная мини-выставка, — Данила подходит к огромной стопке картин посередине мастерской и извлекает из нее связку работ, которые поедут в Петербург. Большая часть — горизонтальные холсты из серии «Такэтори-моногатари», что с японского переводится как «волшебные и бытовые повести». Воспроизвести с первого раза эту фонетическую конструкцию невозможно. Меньшиков смеется:
— Я тоже долго учился это выговаривать. Меня привлекает сама артикуляция — она напоминает изображенные на картине вещи, выливается именно в такой визуальный ряд.
Создание сложной живописной среды — это увлекательная задача, которую мне нравится решать
На полотнах виднеются вневременные пейзажи и натюрморты из фантастических нагромождений различных, порой абстрактных, вещей. Вещь в творчестве Меньшикова превращается в обрастающий новыми смыслами артефакт, а ее эстетизация — одна из любимых тем художника. Особенно это касается неоднократно изображаемых Данилой курительных трубок, табака и чернильниц. Но если и начинать разговор о символических предметах в творчестве мастера, о предметах интертекстуальных, которые неизменно кочуют из одной картины в другую, то присмотреться в первую очередь следует к многочисленным вариациям ракушки и колеса. Это и есть символические константы меньшиковских картин, на которых время сгущается и ощущается невероятно остро, по-философски почти пронзительно. Очарованный архаикой художник создает вневременное пространство, в котором вырастают воздушные замки и острова, библейские персонажи уживаются с античными, а гигантские доисторические аммониты соседствуют с королями и королевами. Знаковые ракушки, если хорошенько приглядеться, обнаруживаются повсюду и в мастерской Данилы.
— Данила, глядя на ваши картины, можно заметить, что вас привлекает архаика и тема времени вообще. Я говорю о часто встречающемся символе — о ракушке. Что он значит для вас?
— Тема архаики мне действительно близка. А ракушка сама по себе — совершенно уникальна. Вместе с колесом это мои любимые вещи-образы — их я для себя вывел и поставил символами на какой-то промежуток времени своего творчества, но они все равно остаются на картинах и по сей день. Колесо — это образ времени. Ракушку я вижу во многих вещах: для меня это образ Вселенной, которая раскручивается и закручивается обратно. Причем есть ракушки плоскостные, а есть такие, — Данила подходит к окну и берет с подоконника небольшую шипастую ракушку нежно-розового цвета. — Движение в них идет не только в этой, горизонтальной плоскости, — он продолжает объяснять, вертя ракушку в руках, — но еще и вертикальной: это похоже на бур, который уходит внутрь.
Продолжая говорить, Меньшиков вновь встает и откуда-то с другого конца мастерской приносит огромный окаменевший аммонит, который с тяжелым стуком опускается на стол. Я разглядываю этот обросший множеством мелких ракушек темно-коричневый доисторический монолит, в котором угадывается ракушечная спираль.
— Эту ракушку мне подарил один мой друг-геолог накануне празднования тысячелетия христианства на Руси. Этому аммониту с Северного Урала порядка 220 миллионов лет: когда никакой другой жизни не было, а Земля представляла собой в основном океан, эти штуки уже жили и могли достигать полутора метров в диаметре. Потом этот аммонит умер, лег на дно, на раковину оседали эти маленькие моллюски, а затем его затянуло полностью, и в результате геологических процессов произошли реакции замещения — одни вещества заместились другими. Это потрясающий процесс! — Меньшиков взвешивает аммонит на ладони. — Но больше всего, конечно, поражает безумная вертикаль времени. Тысяча лет христианству — кажется, что это невероятно много, но когда берешь эту раковину, понимаешь, что это ничтожный кусочек времени.
Искусство — это субъективный взгляд на мир. И ты единственный в мире, кто способен это нарисовать
То, что говорит и делает Данила Меньшиков, поражает своей очевидной, харизматичной «самостью»: о каких-то банальных вещах он ни за что не скажет банально, он рассуждает как подлинный художник — не в пошло-пафосном, а в буквальном, экзистенциальном смысле, обладая способностью видеть и творить свою, оглушительную реальность, еще более витальную, чем наша действительность.
— А когда вы приняли окончательное и бесповоротное решение, что будете профессиональным художником? — спрашиваю я Меньшикова, пытаясь понять, как формируется такая художественная ментальность.
— В школе, класса с девятого я решил, что буду художником, поскольку до этого собирался учиться в радиотехническом техникуме, — неожиданно признается Данила. — Как и многие другие в то время, я увлекался радиотехникой, собирал всякие радиоприемники, усилители. Установку на серьезное, художественное образование дал наш батюшка, который был скульптором. Я пытался поступить в течение семи лет: сначала в Питере, потом в столице. А до того я еще пробовался в Свердловское художественное училище, но поступил, в конце концов, в Суриковский институт в Москве. Но эти годы я все время учился: три года был вольнослушателем в Ленинградской академии художеств, трудился в это время в военизированной охране на Адмиралтейском заводе, на подводных лодках. Это была работа сутки через трое: сутки я ходил с револьвером, охраняя корабли, затем переходил мост Лейтенанта Шмидта, буквально на другую сторону Невы, и на трое суток погружался в жизнь Академии художеств.
— Вы столько лет прожили в Москве и Петербурге, а вернулись в Новосибирск! Сейчас вас знают по всей России — не думаете все же перебраться в Москву или хотя бы в Питер, где и возможностей больше, и художественная жизнь полнокровней?
— У меня была такая мысль, когда я окончил институт: все-таки десять лет прожил в столицах. Но потом по абсолютно патриотическому позыву вернулся в Новосибирск, который в то время был очень серым, промышленным, невзрачным. У меня было активное желание включиться в процесс оформления города, чтобы сделать его лучше — такое искреннее, юношеское, может быть, максималистское стремление. А некоторое время спустя мне снова захотелось все-таки куда-то уехать из сибирского «каторжного» края. Но и это тоже прошло, и я остался в Новосибирске.
Безусловно, Даниле Меньшикову удалось стать знаковым явлением в художественной жизни Новосибирска. Его стиль не спутать ни с чьим другим. Не секрет, что картины художника, попадая в новый интерьер, привносят в него потустороннее звучание заключенной в них магической реальности, которая вдруг начинает трансформировать действительность: Данила рассказывает, что знает случаи, когда люди покупали его картину, вешали на стену и неожиданно начинали переделывать под нее интерьер — покупали новую мебель, еще какие-то вещи, приобретали другие работы художника.
Бесконечная галерея отдаленно напоминающих и работы Эль Греко, иМодильяни изысканных дам с диспропорционально вытянутыми шеями и в немыслимых шляпах, на которых громоздятся то замки, то корабли, — визитная карточка художника Меньшикова. Трудно уловить, как он добился такого эстетического эффекта, при котором диспропорция достигает предела своей гармонии. Это столь же интригующе, как и невероятный оптический обман, природу которого не может объяснить даже сам мастер:
— Однажды я делал какой-то портрет, и мне вдруг захотелось, чтобы сделалось так — чтоб была такая шея. Возник этот образ. А потом я уже просто не мог делать по-другому. Когда я рисую и делаю шею нормальных размеров, все равно ее потом вытяну. Не знаю, почему это происходит: однажды произошло, и теперь не могу делать «правильно». Ведь искусство в том и заключается: возникает некая неправильность, но она должна быть убедительной, искренней. А неправильность — видимо, то самое главное, что есть в художнике, — его субъективность. Искусство — это субъективный взгляд на мир. И ты единственный в мире, кто способен это нарисовать, изобразить то, что есть только у тебя в голове.
Переворачивая один лист за другим, Данила показывает свои картины — он владеет любыми техниками: акрил, гуашь, акварель, масло… Его в равной мере привлекают и сказочные сюжеты, и античная мифология, в его магическую реальность попадают портреты, пейзажи, натюрморты, залетают огромные архаические бабочки с потертыми и прозрачными крыльями.
— Как вы добиваетесь такого свечения цвета? — спрашиваю я Меньшикова, всматриваясь в краски, которые на его картинах будто излучают специфическое сияние.
— Технически это все как раз довольно просто, — пожимает плечами Данила. — Например, многие часто удивляются — как у Куинджи так светится луна. Есть прием лессировок, есть корпусная живопись: когда ставишь рядом с корпусной живописью лессировку, получается такое свечение. С годами набираешься чувства материала и понимаешь, как ведет себя бумага. Создание сложной живописной среды — это увлекательная задача, которую мне нравится решать.
В живописи Данилы Меньшикова, как и в его мировоззрении, удивительным образом сосуществуют два начала. Первое — созерцательное, вязкое, подернутое легким сюрреалистическим флером, порой немного далианское: «Он стоит спокойно, не срываясь на фальцет» — однажды эти слова в его адрес произнес искусствовед Владимир Назанский. Но второе начало — мощное, пассионарное, исполненное испанского духа, сказавшегося в ярко-оранжевой серии «Испанский дневник» и во множестве работ в авторской технике. Тема Испании чрезвычайно близка художнику. Меньшиков не отрицает, что остро чувствует испанскую культуру и испанское мироощущение: Веласкес, Пикассо,Сурбаран, Миро, Гойя — насыщенная, заряженная атмосфера картин этих любимых художником мастеров прошлого еле слышным, далеким эхом или изящной, неуловимой аллюзией может откликнуться в работах самого Данилы Меньшикова.
— Когда я впервые приехал в Испанию, почувствовал, что это мое. Говорят, что в прошлой жизни мы кем-то были — мне кажется, что в прошлой жизни я был испанцем. Не отпускало чувство, что я здесь был когда-то, не покидало ощущение густой, насыщенной истории, по которой ты буквально ходишь: начиная с Римской империи и кончая Конкистой и Реконкистой. По возвращении в Новосибирск мне захотелось освоить испанский язык. И когда я начал его учить, слова ко мне просто прилипали! В школе я изучал немецкий, потом самостоятельно занимался английским, но такого со мной никогда не происходило. Я мог прочитать лист испанских слов и запомнить их с первого раза.
Продолжая разговор об Испании, Данила рассказывает любопытную историю об отдыхающем на Коста Браве нидерландце, который несколько раз возвращался на проходящую там выставку Меньшикова и покупал картину за картиной:
— Русского художника в Испании покупает человек, приезжающий специально из Нидерландов! — не перестает удивляться художник.
Сказочно-фантастическая реальность, существующая на меньшиковских полотнах, оказывается, имеет еще одни корни — фольклорные. Одно время художник занимался иллюстрированием детских книжек — об этом трогательном периоде Данила вспоминает с явным удовольствием:
— Это была целая эпоха. Период иллюстрирования начался, когда я еще учился в институте и когда еще существовало Новосибирское книжное издательство, где печаталось в том числе множество сибирских авторов. Сейчас оно исчезло. Мне сильно повезло, потому что с покойным Александром Ивановичем Плитченко, который и основал филиал «Детской литературы», мы к тому времени были уже знакомы. Он привлек многих замечательных сибирских художников и для начала выбрал русские народные сказки в обработкеАфанасьева. Как раз тогда я для себя открыл совершенный космос русской сказки: это были не те привычные сказки типа «Колобка» или «Курочки Рябы», на которых мы выросли, а множество вариаций, невероятно насыщенных всякой разной симпатичной нечистью. И это все оказалось настолько фактурно и сочно, что я взахлеб читал Афанасьева и взахлеб делал иллюстрации к этим книжкам. Этот мир оказался настолько богатым и притягательным, что когда я уже отошел от буквального иллюстрирования, еще долго продолжал делать собственные картинки по мотивам русских сказок — рисовал каких-то леших, чертей, русалок, ведьм.
— А сейчас не хотели бы что-нибудь проиллюстрировать? Например, Маркеса или Борхеса? — почему-то именно эти писатели приходят на ум при погружении в космогонию картин Данилы Меньшикова, которая удивительным образом сплетается с известным магическим реализмом латино-американской литературы — с ее безвременьем, атмосферой мифа, философией и вертикалью вечности.
— Хотел бы и Маркеса, и Борхеса! — тут же отвечает Данила. — Хорхе Борхес — вообще один из моих любимых писателей. — Меньшиков подводит меня к висящей на стене мастерской картине: мужской портрет, одновременно напоминающий и меньшиковского «Эдипа», и его же «Посла», написанный в классической для мастера манере, которая оставляет во внешности персонажей нечто древнее, почти ветхозаветное. — Сюда вклеена буквальная цитата из Борхеса, поэтому портрет можно рассматривать как своего рода иллюстрацию к творчеству писателя, — комментирует он текстовую вставку, которая словно древние письмена, проступающие сквозь слой ветхой краски, нарисована в левом углу картины.
— А вообще-то моя давняя мечта, — продолжает Меньшиков, отходя от картины, — нарисовать Мэри Поппинс. Я самостоятельно несколько раз пытался это сделать, рисовал какие-то эскизы, выстраивал иллюстративный ряд. Конечно, иллюстрирование книги — чудесное занятие, но оно требует полного погружения и времени, а времени достаточно мало. У меня есть мечта — уединиться на год в моем деревенском доме и делать потихонечку, с любовью какую-нибудь книжку. Но для этого, пардон, нужны деньги… А в плане денег с иллюстрацией не очень складывается.
Данила Меньшиков не гонится за временем и модными тенденциями в современном искусстве, которое в его временном аспекте принято называть contemporary art, ему чужды ценности сиюминутного, «актуального» искусства. Он — сам по себе: молчаливый, неторопливый, немного замкнутый. Ему удается жить сразу в нескольких культурных эпохах — в его творчестве встречаются античность, Средневековье, Ренессанс, модерн и даже палеолит. Эта культурная сквозная вертикаль времен — почти что мандельштамовская «тоска по мировой культуре».
— Сейчас много говорят об энтропии в современном искусстве. Что вы об этом думаете? Все действительно измельчало? — спрашиваю я напоследок Данилу, который в своем творчестве виртуозно перебирает разновременные культурные напластования.
— Конечно, говорят, что и вода раньше была мокрее… Но для меня всю жизнь было все же удивительно и восхитительно, что мастера Средневековья или Возрождения по-прежнему остаются привлекательными и недосягаемыми: то, что в свое время сделали они, для нас всегда остается объектом восхищения и подражания, и покорить такие высоты мы не можем. Меня потрясает, что за сто лет, за двадцатый, кажется, век население Земли выросло в четыре раза: было полтора миллиарда, а стало шесть — и это за какие-то сто лет. А в том же неолите было полтора миллиона человек. Когда количество людей безумно разрастается, качество в нем начинает растворяться, поэтому эта энтропия в искусстве, возможно, действительно происходит… Просто, наверное, гораздо сложнее выудить из этого количества что-то по-настоящему ценное и большое. Но я думаю, что оно все-таки есть. И будет, — после паузы добавляет художник.

«Эксперт Сибирь»

Комментарии запрещены.